Саут-Уобаш

Дождь закончился только под утро, но город еще долго продолжал звучать водой. Где-то за стенами дома шипели шины редких машин, трубы отзывались глухим металлическим эхом, а в окне напротив бессонный человек курил у открытой форточки так неподвижно, словно боялся спугнуть собственные мысли.
Моро лежал на подоконнике.
Он молчал уже несколько часов. Иногда Человеку начинало казаться, что кот снова стал обычным — просто черным силуэтом среди отражений стекла и ночи. Но затем Моро медленно поворачивал голову, и ощущение нормальности исчезало.
— Если бы тебе позволили выбрать любое время в истории, где бы ты остался? — спросил Человек, нарушая молчание.
Вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого. Возможно, именно так разум пытается защититься от невозможного — начинает говорить о чем-то бытовом, почти смешном.
Он усмехнулся.
— Дай угадаю. Египет времен Аменемхета Третьего? Спокойствие, пирамиды, кошки, жрецы… — Слишком просто, — отозвался Моро, ударив хвостом по подоконнику.
Этот жест насторожил Человека. В движении появилась едва заметная неровность, словно кот на мгновение вспомнил что-то неприятное.
— Мне казалось, вам, котам, чем проще, тем лучше. Разве нет? — Нет, не проще и не лучше.
Моро спрыгнул с подоконники и медленно прошелся по комнате, старательно избегая света настольной лампы. Он всегда избегал прямого света. Человек начал замечать это недавно и теперь уже не был уверен, что причина заключалась в обычных кошачьих привычках.
Кот остановился возле книжного шкафа.
Старое дерево пахло пылью, сухой бумагой и чем-то почти исчезнувшим — запахом библиотек, в которых слишком долго не открывали окна. Между потрепанных корешков темнели книги по мифологии, альбомы с репродукциями, старые словари и блокноты с зарисовками несуществующих городов.
Потом Моро вышел из тени.
Его глаза на секунду отразили лампу двумя тусклыми золотыми точками.
— Чикаго. Ноябрь тысяча девятьсот тридцать второго года, двадцатый век, — сказал он.
Человек рассмеялся.
Не потому, что это было смешно. Скорее от внезапного столкновения двух невозможностей.
— Чикаго? — Да. — Почему?
Моро долго молчал.
За окном прошел поезд. Его свет скользнул по потолку комнаты, и на мгновение Человеку показалось, будто стены стали темнее.
— Потому что город тогда еще не понимал, что умирает, — тихо сказал кот.
Человек нахмурился.
— Но Чикаго ведь не умер. — Не этот.
Моро снова отвернулся к окну.
— Города тоже имеют отражения. Иногда отражение переживает оригинал.
Человек почувствовал знакомое раздражение.
— Ты специально говоришь загадками? — Нет. Это вы думаете, что мир обязан быть понятным.
Кот запрыгнул на старое кресло и свернулся, но глаза его оставались открытыми.
— В тридцать втором я жил возле Саут-Уобаш. Над баром, где собирались люди, которые слишком много проиграли и слишком мало забыли. Внизу постоянно играла музыка. — Джаз? — Тогда его еще не называли прошлым.
Комната снова погрузилась в тишину.
Человек заметил, что Моро смотрит не на него, а куда-то чуть левее. Словно в комнате присутствовало что-то еще.
— И каким он был? — спросил он тихо.
Моро медленно моргнул.
— Шумным. Голодным. Прекрасным.
Пауза.
— По ночам город светился как раскаленный механизм. Люди пили, танцевали, стреляли друг в друга, влюблялись, исчезали. И никто не замечал, насколько тонкой тогда стала реальность. — Что ты имеешь в виду?
Моро поднял голову.
— В некоторые ночи улицы выводили не туда.
Человек почувствовал холод внутри.
Кот продолжал спокойно, почти задумчиво:
— Иногда человек выходил из клуба, сворачивал в переулок и возвращался через несколько часов уже другим. Иногда — не возвращался вовсе. Тогда я впервые увидел, как Кур начал просачиваться в современные города. — И никто ничего не замечал? — Люди замечают гораздо больше, чем потом готовы признать.
За окном снова начался дождь.
Человек смотрел на кота и внезапно понял, что никогда не спрашивал самого главного.
— Сколько тебе лет?
Моро не ответил.
Он смотрел куда-то сквозь комнату, и в его глазах впервые появилось что-то похожее не на мудрость, а на усталость.
Очень древнюю усталость.
— Я помню города, которые люди теперь считают мифами, — произнес он наконец. — Но хуже всего не это. — А что тогда?
Кот медленно закрыл глаза.
— Я начинаю забывать их имена.